Можно ли говорить о гуманизме звучания повести Н. В. Гогоголя «Шинель»?

Да, о гуманизме звучания «Шинели» говорить можно. Но гуманизм этой повести проявляется не в идеализации Акакия Акакиевича и не в прямых нравоучениях. Гоголь изображает неприметного чиновника, которого окружающие привыкли воспринимать почти как часть канцелярской обстановки, и постепенно заставляет увидеть в нём человека, способного страдать, радоваться и нуждаться в уважении. Поэтому тема «маленького человека» здесь связана прежде всего с проблемой человеческого достоинства: зависит ли право на сочувствие от чина, способностей, богатства или общественной значимости?

Нравственный центр повести возникает ещё до истории с новой шинелью. Молодые чиновники постоянно насмехаются над Башмачкиным, мешают ему работать, сыплют ему на голову бумажки. Обычно он почти не замечает издевательств, но однажды не выдерживает и просит: «Оставьте меня, зачем вы меня обижаете?» Один из сослуживцев внезапно слышит в этих словах другой смысл — «Я брат твой». Именно здесь особенно ясно раскрывается гуманистическое звучание повести. Не случайно вслед за этой сценой повествователь говорит о том, как много в человеке бесчеловечья: частный случай канцелярской насмешки превращается в общий нравственный вопрос об отношении человека к человеку. Внешне смешной и ничем не примечательный человек перестаёт быть удобным объектом шутки: за его беспомощностью обнаруживается такая же способность чувствовать боль, как у любого другого.

Гоголь не старается сделать Акакия Акакиевича выдающейся личностью. Его мир предельно узок: он любит переписывать бумаги, почти не интересуется происходящим вокруг, а новая шинель на время становится главным содержанием его жизни. Но в этом и заключается важная сторона гуманизма повести. Человеческое достоинство не нужно заслуживать необыкновенным умом, талантом или героизмом. Даже самая тихая и бедная жизнь имеет ценность. Поэтому радость Башмачкина от новой шинели изображена не только комически: для него это редкий опыт тепла, красоты, внимания окружающих и ощущения, что его существование хоть на мгновение стало полнее.

После кражи шинели особенно заметно, насколько окружающий порядок равнодушен к конкретному человеку. Будочник фактически уклоняется от помощи, частный пристав вместо поиска преступников задаёт Башмачкину унизительные вопросы, а «значительное лицо» думает прежде всего о соблюдении служебной иерархии. Просьба о помощи превращается в повод продемонстрировать власть. В результате человек, уже лишённый единственного своего приобретения, получает ещё и новое унижение. Повесть показывает не отдельную жестокость одного злодея, а привычный порядок отношений, в котором чин оказывается важнее чужой беды.

«Значительное лицо» у Гоголя не сводится к образу злого начальника: ему доступно сострадание, но генеральский чин мешает добрым движениям проявляться. После смерти Башмачкина он испытывает беспокойство и упрёки совести, а встреча с призраком меняет его поведение: он реже распекает подчинённых и сначала выслушивает их. Это делает нравственный смысл повести глубже. Повесть связывает бесчеловечность не только с личной жестокостью, но и с привычкой смотреть на другого через должность, положение и установленный порядок. Значит, и возвращение к человечности возможно тогда, когда за чином снова замечают живого человека.

Ирония и гротеск не противоречат гуманизму «Шинели». Напротив, сочетание смешного и трагического не позволяет превратить Башмачкина в условного «несчастного героя», которого нужно жалеть только потому, что так требует сюжет. Сначала повествование словно принимает язык среды, где над тихим титулярным советником легко смеяться, а затем обнаруживает жестокость самого этого смеха. Человек, казавшийся окружающим почти ничтожным, оказывается нравственной мерой их поведения. Фантастический финал тоже связан с этой мыслью. После смерти Башмачкин в образе призрака срывает шинели с людей разных чинов и наконец добирается до того самого «значительного лица». Такая развязка внешне напоминает возмездие, но она не отменяет трагедии: ответ на пережитое унижение становится возможен лишь тогда, когда помочь живому человеку уже невозможно. Реальный мир не сумел защитить Акакия Акакиевича, и потому фантастический финал особенно остро подчёркивает его прежнюю беззащитность. Тем сильнее звучит вопрос о том, почему обычное человеческое участие не возникло раньше.

Таким образом, гуманизм «Шинели» состоит не просто в жалости к бедному чиновнику. Повесть утверждает ценность человека независимо от его места в служебной и общественной иерархии и показывает нравственную опасность равнодушия. Самая точная формула этого смысла уже звучит в эпизоде с насмешками сослуживцев: за униженным «маленьким человеком» нужно суметь услышать — «Я брат твой».