Змей Горыныч — каким его помнили старые сказания

Кажется, что Змея Горыныча знают все. Стоит назвать его имя, и воображение почти сразу дорисовывает огромного дракона с тремя головами, крыльями и огнём из пастей. Именно таким он давно живёт в книгах, мультфильмах и иллюстрациях. Но стоит обратиться к старым былинам и сказкам, и знакомый образ начинает меняться. Голов у Горыныча оказывается вовсе не обязательно три, единого описания внешности нет, место его обитания постоянно меняется, а иногда он вообще перестаёт походить на чудовище и появляется перед людьми в человеческом облике. Чем больше старых историй о нём собираешь вместе, тем труднее ответить на простой, казалось бы, вопрос: каким же был настоящий Змей Горыныч?

Начать приходится с неожиданного пробела — у него почти нет происхождения. Народные рассказы не знают истории о маленьком Горыныче, его родителях или о том, как он впервые стал Змеем. Никто не объясняет, почему он начал похищать людей и враждовать с богатырями. Он появляется в сказаниях уже огромным и опасным, словно существовал задолго до начала рассказа. Люди знают его имя, знают места, куда лучше не ходить, и понимают, чего ждать, если над землёй вдруг раздастся знакомый гул. Получается любопытная вещь: у одного из самых известных персонажей русского фольклора нет нормального начала истории. Мы встречаем его уже тогда, когда дурная слава давно идёт впереди него.

Даже сосчитать его головы оказалось непросто. Сегодня привычнее всего три, однако Народные рассказы этим числом не ограничиваются. В разных записях появляются шесть, девять, двенадцать голов и другие варианты. Для народного рассказчика, похоже, важна была не точная арифметика, а сама многоголовость: перед героем должно было стоять существо, которое трудно победить обычным оружием. Поэтому вопрос «сколько голов у Горыныча на самом деле?» не имеет одного правильного ответа. Три головы — лишь самый устойчивый поздний образ, но далеко не единственный.

Гораздо постояннее другое — само ощущение его появления. Горыныч связан с небом, огнём и внезапной переменой вокруг. Среди ясного дня может потемнеть, раздаётся шум или гром, приближается огромная тень. В былинных рассказах Змей угрожает огнём, вокруг него появляются искры и жар. Это одна из причин, почему фольклористы позднее связывали его образ с грозой и огненной стихией, хотя сами народные тексты никогда не объясняют Горыныча подобным образом. Для героев он не символ грозовой тучи, а вполне настоящий противник: если Змей приблизился, нужно либо спасаться, либо готовиться к бою.

Но где искать его самого? Здесь рассказы снова расходятся. Особенно прочно с Горынычем связана Сорочинская гора. Возле неё находятся глубокие змеиные норы, там появляются молодые змеи и держат пленённых людей. Это не просто красивое далёкое логово. Из былин становится понятно, что Горыныч уже давно летает на Русь и уносит людей, а в его владениях оказывается множество пленников. Кто-то пропал недавно, кого-то могли искать годами. Поэтому знаменитое похищение княжеской родственницы вовсе не первый его налёт, а лишь один эпизод гораздо более долгой истории.

И вот здесь привычный образ дракона начинает ломаться ещё сильнее. Горыныч умеет говорить. Причём не произносит одну грозную фразу перед боем, а вполне способен вести разговор, просить о пощаде, договариваться и давать обещания. Самая известная история показывает это особенно хорошо. Добрыня Никитич оказывается у опасных змеиных мест, несмотря на предупреждения, встречает Горыныча и вступает с ним в бой. После первой схватки Змей просит сохранить ему жизнь, и противники заключают договор. Добрыня оставляет его в покое, а Горыныч обещает больше не летать на Русь, не уносить людей и не собирать пленников.

На этом история могла бы закончиться примирением, но Горыныч почти сразу показывает ещё одну сторону своего характера. Слово он нарушает. Змей снова прилетает на Русь и похищает Забаву Путятичну, племянницу князя Владимира. Почему он решает преступить договор, народные рассказы не объясняют, и, пожалуй, это лучше любых поздних попыток придумать ему мотивацию. Горынычу не приписывают ни сложной мести, ни тайного плана. Он просто возвращается к тому, что делал прежде, прекрасно понимая, какое обещание дал Добрыне.

После этого начинается главная схватка. Добрыня отправляется к змеиным владениям, сражается с Горынычем и в конце добирается до пленников. В некоторых рассказах особенно запоминается кровь поверженного Змея: её оказывается так много, что земля долго не хочет принимать её. Только после этого открывается путь к освобождению людей из нор. Этот эпизод обычно воспринимают как история о подвиге Добрыни, и это справедливо. Но если смотреть на него как на часть истории Горыныча, становится заметно другое: перед нами враг, который уже успел создать вокруг себя целый мир страха — с собственными владениями, молодыми змеями и множеством людей, исчезнувших во время прежних набегов.

Можно было бы решить, что теперь Горыныч полностью понятен. Огненное чудовище, похититель, нарушитель слова и главный противник богатыря. Но тут рассказы неожиданно переносят его из змеиных нор прямо в Киев и показывают совсем с другой стороны.

Там появляется Марина Игнатьевна, которую былинная традиция знает как ворожею. Горыныч связан с ней вовсе не так, как с Забавой Путятичной или другими пленниками. Он не прилетает её похищать. В вариантах былины о Добрыне и Маринке Змей оказывается её близким другом, а иногда связь между ними описывается почти как любовная. Более того, грозный противник богатырей здесь может выглядеть совсем не величественно: после угроз Добрыни он отступает, покидает Марину и зарекается возвращаться. Марина зовёт его обратно, обещая сама расправиться с богатырём при помощи колдовства, а Змей всё равно предпочитает уйти.

Для привычного современного Горыныча эта сцена почти странная. Огромный дракон, способный держать людей в плену и вступать в бой с богатырём, внезапно оказывается персонажем истории о киевской ворожее и даже становится объектом насмешки. Но именно такие несостыковки особенно интересны. Они показывают, что народный персонаж не принадлежал одной-единственной книге и не обязан был вести себя одинаково в каждом рассказе. Один сказитель делал Горыныча почти стихийным чудовищем, другой мог снизить его и поставить в положение, где страшный Змей уже не кажется непобедимым.

Сказки идут ещё дальше. В «Зверином молоке» происходит вещь, которую трудно ожидать от привычного трёхглавого дракона: Горыныч ударяется о землю и превращается в красивого молодого мужчину. Теперь ему уже не обязательно брать человека силой. Он может разговаривать, обманывать и добиваться своего в человеческом облике. Когда возникает опасность, сказочный Змей способен скрываться самым неожиданным образом, превращаясь даже в обычные предметы вроде помела или ухвата. От крыльев, пламени и грома почти ничего не остаётся, но противник не становится менее опасным — просто вместо грубой силы начинает работать хитрость.

В другой сказочной истории, «Чудесной рубашке», Горыныч после поражения просит оставить его в живых и некоторое время оказывается рядом с людьми уже почти в роли слуги. Затем он снова действует против них, вступает в заговор и пользуется волшебным предметом. Здесь особенно хорошо видно, насколько далеко мог уйти сказочный образ от былинного Змея возле Сорочинской горы. Перед нами всё ещё Горыныч, но рассказчик использует его совершенно иначе.

Из-за такой изменчивости рядом с ним постоянно появляются другие знакомые противники. В похожих сюжетах место Змея могут занимать Тугарин, Кощей или другие чудесные враги. Иногда они выполняют почти одну и ту же роль, хотя это вовсе не означает, что перед нами один персонаж под разными именами. Так, в историях, связанных с Мариной, рядом с ней в разных вариантах может оказаться не только Горыныч. Фольклор легко заменяет одного противника другим, если этого требует новый пересказ. Отсюда возникает и популярная сегодня компания из Горыныча, Кощея и Бабы-яги. Для современных сказок она кажется почти естественной: все трое давно воспринимаются как жители одного фантастического мира. Но старые тексты устроены сложнее. У Горыныча действительно могут быть сюжетные пересечения с персонажами и волшебными предметами, связанными с Бабой-ягой, а Кощей способен занимать сходное место в некоторых вариантах рассказов. Однако устойчивой древней «команды злодеев», где они постоянно действуют вместе, нет. Это уже результат того, как разные фольклорные образы постепенно сблизились в поздней культуре.

Даже имя Горыныча не даёт окончательной подсказки. Его пытались связывать и с огнём, и с горами, а исследователи находили в образе следы древних представлений о грозе, стихии или пришедшем извне враге. Эти версии интересны, но ни одна не превращает историю Змея в аккуратную биографию. Фольклор оставляет его прошлое закрытым. Мы не знаем, где он появился впервые и кем был до того, как начал попадать в былины и сказки.

Зато после всех этих историй становится понятнее, почему Горыныч пережил столько веков. Он оказался гораздо удобнее для рассказчиков, чем персонаж с жёстко заданной биографией. В одной истории его можно было поселить среди далёких гор и заставить хранить пленников, в другой привести к Марине Игнатьевне, в третьей превратить в красивого молодца, а в четвёртой снова поднять в воздух и отправить навстречу богатырю. Каждый новый рассказ менял детали, но сохранял достаточно знакомых черт, чтобы слушатель всё равно узнавал Змея.

Поэтому искать единственного «правильного» Горыныча, вероятно, бессмысленно. Его история как раз и состоит из множества рассказов, которые веками накладывались друг на друга. Три головы стали самым известным образом, но их могло быть больше. Сорочинская гора стала одним из главных его владений, но не единственным местом появления. Добрыня оказался самым знаменитым противником, но далеко не единственным человеком, с которым связывали Змея. И за привычной картинкой трёхглавого дракона постепенно проступает другой персонаж — говорящий, хитрый, изменчивый, способный быть страшным в одной истории и почти смешным в следующей. Именно таким его и сохранил фольклор: не одним раз и навсегда придуманным чудовищем, а Змеем, которого каждый рассказчик немного видел по-своему.