Амур и Гименей

Стихотворение 1816 года — лёгкая, игривая «сказка», обращённая к «добрым мужьям». Уже первая строка — «Сегодня, добрые мужья» — задаёт тон дружеской беседы. Это не высокая ода и не трагическая элегия, а насмешливый рассказ, где поэт будто подмигивает слушателям. Ситуация речи прозрачна: лирический рассказчик собирается «повеселить» публику «новой сказкой». Нерв текста — тонкий, слегка дерзкий юмор о браке и любви, о том, как страсть и супружество вступают в тайный союз против доверчивости.

Вступительный риторический вопрос — «Знавали ль вы… слепого мальчика с повязкой?» — не столько спрашивает, сколько вовлекает читателя в игру. Образ «слепого мальчика» закрепляет традиционное представление об Амуре, но уже в следующей строке звучит восклицание: «вот помилуй, Феб!» — и миф разрушается. Обращение к Фебу (Аполлону) придаёт речи оттенок античной пародии, а разговорная интонация «вот помилуй» снижает пафос. Далее следует антитеза: «Амур совсем… не слеп». Этот поворот принципиален: снимается привычный символ, и мы понимаем, что слепота — не природное свойство любви, а удобная легенда.

Слово «шалости» задаёт тон игривости, а восклицание «о лукавый!» усиливает характеристику героя: перед нами не невинный ребёнок, а хитрый проказник. Персонификация в строке «Его Дурачество вело» превращает абстрактное «дурачество» в действующее лицо; прописная буква подчёркивает его самостоятельность. Эффект иронический: любовь оказывается ведомой глупостью. Но вскоре появляется новый поворот: «Наскучила богиня дура». Разговорное, нарочито сниженное определение создаёт резкий контраст с мифологическим антуражем. Высокий мир богов опускается до уровня бытовой перебранки — и именно в этом рождается комизм.

Композиция движется к новой интриге: «Задумал новую затею». Глагол «задумал» замедляет темп, создаёт паузу перед действием. И вот ключевой жест: «Повязку с милых сняв очей». Эпитет «милых» переносит внимание на людей — на тех, кто страдает от проделок Амура. Снятие повязки становится метафорой разоблачения иллюзии: любовь не слепа, она всё видит и действует сознательно.

Образ Гименея вводится через цепочку определений: «дряхлый и ленивый, / Холодный, грустный, молчаливый». Эта градация замедляет ритм и словно старит персонажа на глазах. Повтор прилагательных создаёт ощущение вялости и тягучести. Контраст с подвижным Амуром очевиден: если Амур — энергия и импульс, то Гименей — рутина и утомлённая бдительность брака. Инверсия «И впрочем — добрый человек» с паузой-тире добавляет бытовой, почти прозаический оттенок: после длинного перечня недостатков вдруг звучит снисходительная характеристика.

Важная деталь — «шатаясь вечно с фонарем». Фонарь символизирует ревнивую настороженность, стремление всё высветить и проконтролировать. Наречие «вечно» усиливает ощущение навязчивости. Синтаксическая параллель «подсматривал тайком / И караулил сопостата» передаёт однообразие действий и подчёркивает подозрительность Гименея.

Диалог между богами — центральная сцена. Уменьшительно-ласкательное «братец» звучит двусмысленно и подчёркивает коварство. Повтор «помиримся, будь умней» имитирует наставительный тон. Возникает скрытая антитеза: внешняя миролюбивость — и внутренняя хитрость. Обмен предметами — кульминационный символический жест: «Возьми ж повязку… / А мне фонарь свой подари». Повязка и фонарь меняются местами. Это метафора подмены ролей: брак становится слепым, а любовь — вооружённой светом.

Глагол «затянул» в строке «Обнову брату затянул» звучит почти грубовато, ощущается элемент насилия. Эпитет «таинственные взоры» создаёт атмосферу скрытности. Повтор «Не страшны… / Не страшны…» — анафора, снимающая напряжение: ревнивый бог теперь спокоен, его бдительность притуплена.

Далее вновь появляется контраст: «брат коварный» возвращает нас к истинной природе Амура. В строке «Лишь сон на смертных налетает» олицетворение придаёт сцене стремительность: ночь становится временем действия. «В молчании ночном» — метафора тишины как соучастницы. Повтор глагола «сам» («И сам счастливца провождает… / Сам… охраняет») подчёркивает активность Амура: он режиссёр тайных встреч. Эпитет «уснувшему супругу» акцентирует беспомощность законного брака.

Финальные строки возвращают нас к голосу рассказчика и создают рамку сказки:
«Пожалуйста, мой друг Елена,
Премудрой повести поверь!»
Шутливая интонация сочетается с лёгким назиданием; это не строгая мораль, а ироничное предупреждение.

Форма поддерживает содержание. Стихотворение написано четырёхстопным ямбом; рифмовка смешанная, с чередованием мужских и женских рифм и вариативной организацией строф, что придаёт речи живость и разговорность. Частые восклицания («о лукавый!», «помилуй!») ускоряют темп, а паузы-тире создают эффект устной импровизации. Звукопись в строке «Шатаясь вечно с фонарем» — изобилие шипящих и свистящих — передаёт ощущение ночного шороха. Протяжные гласные в «молчании ночном» создают звуковой образ тишины.

Идейный центр стихотворения — не морализаторство, а наблюдение: страсть и брак — разные стихии. Любовь изобретательна и активна, брак ревнив и утомлён. Повязка на глазах Гименея становится символом самоуспокоения, а фонарь в руках Амура — символом хитрого контроля над чувствами. Пушкин отвечает на поставленный вопрос шуткой: любовь хитрее любой бдительности.

Интонация начала — лёгкая и игривая — к финалу приобретает чуть язвительный оттенок. Мы входим в текст как слушатели сказки, а выходим с ощущением тонкой иронии над человеческими отношениями.

Художественные средства

Эпитеты и определения: «слепого мальчика», «о лукавый», «дряхлый и ленивый», «холодный, грустный, молчаливый», «брат коварный» — формируют контраст между живой страстью и вялой бдительностью брака.

Антитеза: Амур ↔ Гименей — противопоставление движения и застоя, импульса и рутины.

Метафоры и символика: «Его Дурачество вело» (персонификация абстракции), «сон налетает» (олицетворение сна), обмен повязки и фонаря как символ подмены ролей.

Градация: «дряхлый… ленивый… холодный… грустный… молчаливый» — усиливает ощущение застоя.

Звукопись: шипящие в «шатаясь… с фонарем» создают эффект ночного шороха; протяжные гласные в «молчании ночном» передают тишину.

Интонационные приёмы: риторический вопрос вовлекает читателя; обращения («помилуй», «братец») создают разговорность; анафора «не страшны» снимает напряжение; финальное обращение к Елене формирует композиционную рамку.