Большой шлем

Это история о людях, которые годами живут в тесном мире привычек и карт, не замечая настоящей жизни. И о том, как одно мгновение раскрывает страшную правду о смерти и человеческих мечтах.

Они играли в винт три раза в неделю — по вторникам, четвергам и субботам. Место встречи было неизменно: большая тихая квартира Прокопия Васильевича и его сестры Евпраксии Васильевны. В этих комнатах, где мягкая мебель заглушала шаги, а старый белый кот спал в кресле, царила особая тишина — тишина, в которой существовала только игра.

Игроков было четверо. Толстый, горячий Николай Дмитриевич Масленников играл в паре с сухоньким и педантичным Яковом Ивановичем. Против них — Евпраксия Васильевна и её мрачный брат. Распределение установилось давно и менять его никто не собирался.

Каждый из них был человеком со своей историей, но в карточном кругу прошлое будто исчезало. Евпраксия Васильевна, незамужняя женщина сорока трёх лет, когда-то пережившая роман со студентом, аккуратно откладывала выигранные деньги в копилку. Для неё сама игра без выигрыша была бессмысленна. Её брат, вдовец, переживший тяжёлую душевную болезнь, казался замкнутым и молчаливым. Яков Иванович отличался особой философией: он никогда не играл больше четырёх взяток, даже если карта позволяла взять больше. Его правило звучало просто: «Никогда нельзя знать, что может случиться». В этой осторожности заключался весь его характер — сухой, расчётливый, недоверчивый к судьбе. Совсем другим был Николай Дмитриевич. Он мечтал о большом бескозырном шлеме — самой высокой и редкой игре, когда игрок берёт все тринадцать взяток без козыря. Он рисковал, горячился, часто проигрывал, но не терял надежды. Карты словно дразнили его: приходили двойки и тройки, насмешливо скалились шестерки, а нужный туз ускользал.

За пределами карточного стола жизнь всё же происходила. У Евпраксии умер любимый белый кот. Николай Дмитриевич однажды исчез на две недели — оказалось, его сына арестовали и отправили в Петербург. Потом выяснилось, что сам Масленников страдает грудной жабой. Но все эти события не нарушили главного: игры продолжались. Постепенно для игроков карты стали чем-то живым. Каждая масть имела свой характер. Черви «любили» Якова Ивановича, пики чаще доставались Евпраксии Васильевне. А к Николаю Дмитриевичу карты относились равнодушно, словно постояльцы гостиницы — приходили и уходили без привязанности. Мечта о большом шлеме становилась для Масленникова всё более навязчивой. Он представлял себе, как получит тузы и королей, как сыграет безупречно. Но каждый раз судьба отнимала у него последний недостающий шанс.

И вот наступил четверг, 26 ноября. С самого начала карты пошли к нему удивительно удачно. Он выигрывал одну игру за другой. Появлялись тузы, короли, дамы. Даже спокойный Яков Иванович удивился перемене счастья. Наконец Николай Дмитриевич получил почти идеальную руку: у него было двенадцать верных взяток. Не хватало только одного — пикового туза. Если он окажется в прикупе, мечта осуществится. Торги разгорелись. Евпраксия Васильевна назначила большую игру в пиках. Но Масленников, дрожа от волнения, поднял ставку и произнёс: «Большой шлем в бескозырях». В комнате повисло напряжение. Он протянул руку за прикупом… и внезапно пошатнулся. Свеча опрокинулась. Николай Дмитриевич медленно повалился набок и умер — от паралича сердца.

Карточный стол остался неубранным. Его карты лежали аккуратной колодкой. Доктор подтвердил смерть. Покойника положили на диван в той же комнате. Яков Иванович подошёл к столу и осторожно посмотрел прикуп. Там лежал пиковый туз. Масленников действительно мог сыграть большой бескозырный шлем. И в этот момент Яков Иванович понял главное: Николай Дмитриевич никогда об этом не узнает. Никогда не увидит туза. Никогда не узнает, что мечта была у него в руках. Слово «никогда» поразило его своей страшной простотой. Смерть означала полное, окончательное незнание. Ещё мгновение — и всё могло бы быть иначе. Но жизнь оборвалась.

Впервые в жизни Яков Иванович нарушил своё правило. Он разложил карты покойного и сыграл за него большой бескозырный шлем — во имя дружбы. Он взял все тринадцать взяток. Но это уже ничего не значило. Позже, плача вместе с Евпраксией Васильевной, он вдруг спросил почти рассеянно: «А где же мы возьмём теперь четвертого?» И жизнь, как и карты, готовилась продолжаться дальше — с тем же равнодушием к человеческим мечтам.