Человек в футляре

Поздним вечером на самом краю села Мироносицкого в сарае старосты Прокофия остановились на ночлег два охотника: ветеринарный врач Иван Иваныч Чимша-Гималайский и учитель гимназии Буркин. Они не спали, разговаривали в полутьме, пока вокруг стояла тихая лунная ночь. Разговор зашёл о жене старосты Мавре, которая почти никогда не выходила дальше родного села, не видела ни города, ни железной дороги, а последние годы сидела за печью и появлялась на улице только по ночам. Буркин замечает, что таких людей, стремящихся спрятаться от мира, немало. Вспомнив это, он начинает рассказывать об учителе греческого языка Беликове, недавно умершем в их городе.

Беликов был человеком странным и тревожным. Даже в хорошую погоду он ходил в калошах, с зонтиком и в тёплом пальто на вате. Зонтик у него был в чехле, часы — в чехле, ножик — в маленьком чехольчике. Лицо он будто тоже прятал: носил тёмные очки, поднимал воротник, закладывал уши ватой, а когда садился на извозчика, велел поднимать верх. Всё в нём выражало желание укрыться от действительности, окружить себя оболочкой, спрятаться от любого случайного влияния. Настоящая жизнь раздражала и пугала его, зато прошлое и древние языки казались ему безопасными. Греческий язык он произносил с почти сладким восторгом, будто это была не школьная дисциплина, а ещё один надёжный футляр.

Мысли Беликов тоже старался держать в футляре. Ему были понятны только запреты, циркуляры и распоряжения: если что-то запрещено, значит всё ясно и спокойно. А всякое разрешение тревожило его, потому что в нём оставалась неопределённость. Когда в городе открывали кружок, читальню или чайную, Беликов не спорил прямо, но качал головой и тихо повторял: «Как бы чего не вышло». Эти слова стали главным выражением его характера. Он боялся нарушений, подозревал опасность в обычных поступках, переживал из-за поведения гимназистов, из-за слухов о коллегах, из-за всего, что могло дойти до начальства. На педагогических советах он давил на других своей осторожностью, вздохами и мрачными опасениями, и учителя, сами того не желая, уступали ему. Из-за таких людей в городе стали бояться громко говорить, читать книги, помогать бедным, устраивать домашние спектакли и вообще жить свободнее.

У Беликова было странное обыкновение ходить по квартирам коллег. Он приходил, садился и молчал час или два, словно наблюдал и проверял. Сам он называл это поддержанием добрых отношений, хотя и ему, и хозяевам такие визиты были тяжёлым испытанием. Учителя боялись его, директор тоже боялся, и этот маленький человек в калошах и с зонтиком пятнадцать лет держал в напряжении всю гимназию, а вместе с ней и город.

Дома Беликов жил так же замкнуто и тревожно. У него были ставни, задвижки, халат, колпак, множество мелких правил и запретов. Он не держал женской прислуги, чтобы о нём не подумали дурно, а вместо неё у него служил старый повар Афанасий, бывший денщик, нетрезвый и полоумный. Спальня Беликова была маленькая, почти как ящик, кровать стояла с пологом. Ложась спать, он укрывался с головой, но и под одеялом боялся: вдруг Афанасий его зарежет, вдруг заберутся воры, вдруг случится что-нибудь ужасное. По утрам он шёл в гимназию скучный, бледный, измученный, будто сама многолюдная жизнь была ему неприятна.

И вот этот человек едва не женился. В гимназию назначили нового учителя истории и географии Михаила Саввича Коваленко, приехавшего вместе с сестрой Варенькой. Коваленко был молодой, высокий, смуглый, с громадными руками и громким басом. Вареньке было около тридцати лет: высокая, стройная, чернобровая, краснощёкая, шумная, весёлая, она любила петь малороссийские романсы и заразительно хохотала. Первое близкое знакомство с ними произошло на именинах у директора. Среди скучных и напряжённых педагогов Варенька появилась как настоящий праздник: пела, смеялась, двигалась свободно и живо. Она очаровала всех, даже Беликова. Он подсел к ней и сказал, что малороссийский язык своей нежностью напоминает древнегреческий. Вареньке это понравилось, и она стала оживлённо рассказывать о хуторе, мамочке, грушах, дынях, тыквах и вкусном борще.

Тогда у гимназических дам возникла мысль: хорошо бы поженить Беликова и Вареньку. В провинциальной скуке эта затея вдруг стала общим делом. Все оживились, начали устраивать встречи, приглашать их вместе, говорить Беликову, что ему пора жениться. Варенька была не против: жизнь с братом была неспокойной, они часто спорили и кричали друг на друга, а ей хотелось своего угла. Беликову тоже внушили мысль о браке. Он поставил у себя на столе портрет Вареньки, стал чаще бывать у Коваленков, гулял с ней и говорил о семейной жизни. Но решение жениться не освободило его, а, наоборот, ещё глубже загнало в тревогу. Он похудел, побледнел и всё повторял, что брак — шаг серьёзный, что нужно взвесить обязанности и ответственность, чтобы потом чего не вышло.

Коваленко с самого начала не любил Беликова. Он не понимал, как коллеги терпят такого человека, называл атмосферу в гимназии душной и полицейской, раздражался от его молчаливых визитов и дал ему обидное прозвище. О возможной женитьбе сестры на Беликове с ним старались не говорить, а если намекали, он отвечал, что не вмешивается в чужие дела, но сам Беликов был ему глубоко неприятен.

Однажды кто-то нарисовал карикатуру: Беликов в калошах, с зонтом, в подсученных брюках идёт под руку с Варенькой, а подпись называет его «влюблённым антропосом». Карикатуру получили учителя, чиновники, знакомые, получил и сам Беликов. Она произвела на него тяжёлое впечатление. Это было первого мая, в воскресенье, учителя и гимназисты собирались идти за город в рощу. Беликов вышел из дома мрачный, зелёный от волнения, губы у него дрожали. По дороге он вдруг увидел Коваленко и Вареньку, которые ехали на велосипедах. Варенька была красная, утомлённая, но радостная и весёлая. Для Беликова это стало потрясением. Он не мог понять, как преподаватель гимназии и женщина могут позволить себе такую, по его мнению, неприличную забаву. Он был настолько поражён, что не пошёл дальше и вернулся домой.

На следующий день Беликов весь дрожал, нервно потирал руки, ушёл с занятий и не обедал. Вечером он тепло оделся, хотя стояла почти летняя погода, и отправился к Коваленко. Вареньки дома не было, и он застал только брата. Сначала Беликов заговорил о карикатуре, уверяя, что не давал повода к насмешкам и вёл себя как порядочный человек. Потом перешёл к главному: стал «предостерегать» Коваленко из-за езды на велосипеде. Он говорил, что такая забава неприлична для воспитателя юношества, что если учителя ездят на велосипедах, то ученикам остаётся только ходить на головах, что это дойдёт до директора, потом до попечителя, и неизвестно, чем всё кончится.

Коваленко вспыхнул. Он заявил, что никому нет дела до того, как он и его сестра проводят время, и грубо потребовал не вмешиваться в его семейные дела. Беликов побледнел, стал одеваться и сказал, что при таком тоне не может продолжать разговор. Но, уходя, добавил, что должен будет доложить директору содержание беседы в главных чертах, чтобы разговор не перетолковали и чего-нибудь не вышло. Эти слова окончательно вывели Коваленко из себя. Он схватил Беликова за воротник и столкнул его с лестницы.

Лестница была высокая и крутая, но Беликов докатился вниз благополучно. Он встал и первым делом потрогал нос, проверяя, целы ли очки. Однако внизу как раз оказалась Варенька с двумя дамами. Она увидела его помятое пальто, калоши, смешное лицо и, не поняв, что произошло, решила, что он сам случайно упал. Варенька не удержалась и громко, заливисто рассмеялась. Этот смех завершил всё: и сватовство, и земную жизнь Беликова. Он уже ничего не слышал и не видел. Вернувшись домой, он прежде всего убрал со стола портрет Вареньки, потом лёг и больше не вставал.

Через три дня повар Афанасий пришёл к Буркину спросить, не нужно ли послать за доктором. Буркин зашёл к Беликову и увидел, что тот лежит под пологом, укрытый одеялом, и почти не разговаривает: на вопросы отвечает только «да» или «нет». Через месяц Беликов умер. Хоронили его обе гимназии и семинария. В гробу лицо его казалось кротким, приятным и даже весёлым, словно он наконец оказался в таком футляре, из которого уже никогда не выйдет. Погода была пасмурная и дождливая, все пришли в калошах и с зонтами. Варенька тоже была на похоронах и всплакнула, когда гроб опускали в могилу.

После похорон многие почувствовали облегчение, похожее на детскую радость, когда строгие старшие уезжают из дома и вдруг можно свободно бегать по саду. Казалось, что с Беликовым ушёл тяжёлый страх. Но прошло меньше недели, и жизнь снова стала прежней: суровой, утомительной, бестолковой, не запрещённой прямо, но и не разрешённой вполне. Беликова похоронили, однако людей в футляре осталось ещё много.

На этом Буркин заканчивает рассказ. Иван Иваныч задумывается и говорит, что жизнь в городе, духота, теснота, ненужные бумаги, карты, разговоры с пустыми людьми — всё это тоже футляр. Он готов рассказать ещё одну поучительную историю, но Буркин предлагает спать. Оба ложатся на сено. Вскоре слышатся лёгкие шаги: это Мавра ходит возле сарая. Буркин засыпает, а Иван Иваныч ещё долго ворочается и говорит, что невозможно жить среди лжи, унижений и страха, самому улыбаться и лгать ради куска хлеба, тёплого угла или маленького чина. Потом он выходит из сарая, садится у дверей и закуривает трубку.