Мысль

Повесть начинается с сухого факта: одиннадцатого декабря 1900 года доктор медицины Антон Игнатьевич Керженцев убил своего друга Алексея Константиновича Савелова. Вследствие сомнений в его психическом состоянии Керженцев помещён на обследование в психиатрическую больницу, где под наблюдением врачей пишет подробные объяснения своего поступка. В этих записках и раскрывается вся история — от зарождения замысла до духовной катастрофы.

Убитый Савелов был его давним товарищем. Керженцев не скрывает, что относился к нему снисходительно: считал его мягким, поверхностным, посредственным литератором. Но истинная причина преступления — не профессиональная ревность. Пять лет назад Керженцев сделал предложение Татьяне Николаевне, будущей жене Савелова, и получил отказ. Смех женщины в тот момент глубоко ранил его самолюбие. Позднее он сам способствовал браку Татьяны и Савелова, будучи уверенным, что союз окажется несчастливым. Однако брак оказался счастливым, и именно это стало для него невыносимым. Он видел её довольной, улыбающейся, преданной мужу — и чувствовал себя униженным.

Мысль об убийстве возникла постепенно, словно всегда существовала внутри него. Он рассматривал разные способы причинить страдание: развратить друга, довести до болезни, разрушить их союз. Но понимал, что Татьяна Николаевна всё равно останется преданной мужу. Тогда он решает лишить её счастья окончательно — убить Савелова.

При этом Керженцев не хочет наказания. Он разрабатывает тонкий план: симулировать безумие. Опираясь на наследственные психические отклонения в семье и изучив психиатрию, он устраивает публичные «припадки» — на званых вечерах, среди знакомых. Его поведение становится странным, агрессивным, непредсказуемым. Общество начинает бояться его, а Савеловы отправляют его к психиатру. Таким образом он заранее готовит почву: в случае преступления его сочтут невменяемым.

Наконец наступает день убийства. Одиннадцатого декабря Керженцев приходит к Савеловым. Разговор проходит спокойно. Он следит за временем, ожидая шести часов вечера — символического часа, совпадающего с моментом давнего унижения. В кабинете Савелова стоит тяжёлое чугунное пресс-папье. Когда жена чувствует в его взгляде угрозу, Керженцев открыто берёт предмет и, не скрывая намерения, медленно подходит к Савелову. Три сильных удара в голову — и тот падает мёртвым. Всё происходит без истерики, почти хладнокровно.

После убийства начинается главный перелом. Вернувшись домой, Керженцев ощущает странное внутреннее расщепление. Возникает мысль: а что, если он действительно сумасшедший? Что если весь план — лишь проявление настоящего безумия, а не расчёт? Эта мысль начинает жить собственной жизнью. Он переживает ночь ужаса: ощущение, будто его сознание разделилось, будто внутри него существует нечто чужое и враждебное. Он теряет уверенность в собственной власти над разумом.

В больнице Керженцев продолжает писать. Он анализирует своё детство, отношения с отцом-алкоголиком, ранние проявления жестокости и притворства. Он доказывает то свою нормальность, то безумие. Каждое логическое доказательство тут же оборачивается противоположным выводом. Он начинает сомневаться в самой природе человеческой мысли: может ли разум быть опорой, если он способен обмануть своего хозяина?

Иногда его охватывают абсурдные импульсы — например, желание ползать на четвереньках. Он сознательно выполняет эти действия, чтобы проверить себя, и смеётся над ними. Но сам факт такого внутреннего раздвоения пугает его сильнее всего. Он не знает, где проходит граница между игрой и настоящим помешательством.

В финале он обращается к экспертам с парадоксальной просьбой: признать его здоровым и отправить на каторгу. Он хочет быть среди преступников, а не в сумасшедшем доме. Однако на суде он ведёт себя спокойно, почти безразлично. Эксперты разделяются во мнениях: половина считает его невменяемым, половина — психически здоровым. Когда председатель суда предлагает ему сказать что-нибудь в своё оправдание, Керженцев отвечает лишь одно слово:

«Ничего».

Так заканчивается повесть — открытым вопросом. Был ли он сумасшедшим, притворявшимся разумным, или разумным, притворявшимся безумным? Или же разрушительная мысль оказалась сильнее самого человека?