Лев Толстой — «Анна Каренина». Часть пятая, глава одиннадцатая — краткое содержание

В одиннадцатой главе пятой части Анна, Вронский и Голенищев входят в студию Михайлова. Художник внимательно наблюдает за гостями и сразу составляет о них своё мнение. Голенищев кажется ему человеком с фальшиво-значительным лицом, а Вронского и Анну он воспринимает как богатых знатных русских, которые, скорее всего, ничего по-настоящему не понимают в искусстве, но хотят казаться ценителями.

Михайлов заранее ждёт от них обычного дилетантского взгляда: такие люди, по его представлению, осматривают современные студии только затем, чтобы потом сказать, что настоящее искусство осталось в прошлом. Он внутренне презирает гостей, но при этом волнуется всё сильнее. Особенно важно, что Вронский и Анна, несмотря на его предубеждение против богатых русских, ему всё-таки нравятся.

Художник открывает свою большую картину — «Увещание Пилатом», написанную на евангельский сюжет. Пока гости молча смотрят на полотно, Михайлов сам начинает видеть картину их глазами. В эти секунды он забывает всё, что знал о её достоинствах за годы работы, и вдруг замечает только слабости: повторение старых образцов, недостатки письма, пестроту, бедность и неудачи. Самое дорогое для него — лицо Христа — словно теряет свою силу под воображаемым чужим взглядом.

Молчание гостей становится для Михайлова невыносимым. Он пытается скрыть волнение и обращается к Голенищеву. Тот сначала вспоминает их прежнюю встречу, но потом всё же говорит о картине. Его особенно поражает фигура Пилата: он видит в нём доброго, славного человека, но чиновника до глубины души, который «не ведает, что творит». Эта оценка мгновенно меняет состояние Михайлова. Несмотря на то что он невысоко ценит художественное понимание Голенищева, замечание о Пилате попадает точно в то, что сам художник вкладывал в образ. Картина снова оживает для него во всей сложности. Михайлов переходит от отчаяния к восторгу и почти не может говорить от волнения.

Анна тоже находит важное в картине. Она говорит, что в выражении Христа видно, как ему жалко Пилата. Для Михайлова это снова оказывается верным замечанием: в его Христе действительно должны соединяться любовь, спокойствие, готовность к смерти жалость к Пилату, который в восприятии Михайлова олицетворяет плотскую жизнь, тогда как Христос — духовную. Похвала Анны особенно приятна ему, и лицо художника снова светлеет. Но затем Вронский хвалит «технику» картины, и это задевает Михайлова. Для него слово «техника» звучит почти оскорбительно, потому что оно отделяет мастерство от внутреннего содержания. Михайлов не считает искусство механическим умением писать и рисовать: для него художник не изобретает форму внешне, а открывает уже увиденное внутренним зрением, осторожно снимая с него лишние покровы.

Дальше Голенищев высказывает своё главное возражение: Христос у Михайлова, по его мнению, изображён как человекобог, а не как богочеловек. Михайлов отвечает мрачно и честно: он не мог писать того Христа, которого нет в его душе. Голенищев продолжает рассуждать о религиозной живописи, об Иванове, о том, что искусство не терпит споров и богословских разногласий. В споре он оказывается словесно сильнее, а Михайлов, хотя и волнуется, не умеет защитить свою мысль.

Глава показывает столкновение живого художественного опыта и рассуждений об искусстве. Михайлов чувствует картину глубже всех, но становится беспомощным перед чужими словами. Анна интуитивно замечает в картине главное, Голенищев рассуждает уверенно и много, а Вронский видит прежде всего внешнее мастерство.