Анна Каренина - Том 5 - Глава 13

В тринадцатой главе пятой части Михайлов продаёт Вронскому небольшую картину с мальчиками и соглашается писать портрет Анны. В назначенный день он приходит в палаццо и начинает работу. С пятого сеанса портрет поражает всех, особенно Вронского: в нём есть не только сходство, но и особенная красота Анны, её душевное выражение. Вронский думает, что только тот, кто знал и любил Анну так, как он, мог бы уловить это выражение. Но Толстой подчёркивает тонкую иронию: сам Вронский по-настоящему узнаёт это выражение именно благодаря портрету Михайлова. Художник увидел в Анне то, что Вронский любил, но не мог выразить.

Вронский сравнивает свою работу с работой Михайлова и признаёт, что долго бился над портретом Анны, но ничего не сделал. Он объясняет успех Михайлова «техникой». Голенищев утешает его и поддерживает мысль о его таланте, потому что и сам нуждается в ответной поддержке Вронского для своих статей и идей.

В доме Вронского Михайлов держится совсем иначе, чем у себя в студии. Он почтителен, но холоден и неприязнен, словно боится сближения с людьми, которых внутренне не уважает. Он называет Вронского «ваше сиятельство», не остаётся обедать, приходит только на сеансы и не вступает в лишние разговоры. Анна относится к нему особенно ласково и благодарно за портрет. Вронский проявляет подчёркнутую учтивость и явно хочет услышать мнение художника о своей живописи. Голенищев не упускает случая говорить с Михайловым об искусстве и внушать ему свои взгляды. Но Михайлов остаётся одинаково замкнутым со всеми: он молчит о картине Вронского, тяготится рассуждениями Голенищева и избегает разговоров с Анной, хотя ей кажется, что он любит смотреть на неё как художник.

Когда сеансы заканчиваются, Анна, Вронский и Голенищев чувствуют облегчение: прекрасный портрет остаётся у них, а Михайлов больше не приходит. Голенищев первым высказывает общее предположение: Михайлов просто завидует Вронскому. По его мнению, художнику неприятно, что богатый граф, человек из высшего круга, без особенного труда делает почти то же, чему сам Михайлов посвятил жизнь. Вронский внешне защищает Михайлова, но в глубине души соглашается с этим объяснением. Он не понимает настоящей разницы между собой и художником. Даже два портрета Анны — его собственный и написанный Михайловым — должны были бы открыть ему эту пропасть, но он её не видит. Он только прекращает писать свой портрет Анны, решив, что теперь это излишне.

Свою картину из средневековой жизни Вронский ещё продолжает. Он, Голенищев и особенно Анна находят её хорошей, потому что она похожа на знаменитые картины. Толстой снова подчёркивает: для них сходство с признанным образцом кажется признаком достоинства, тогда как искусство Михайлова живёт совсем другой внутренней правдой. Михайлов, несмотря на увлечение портретом Анны, тоже рад окончанию сеансов. Ему неприятна живопись Вронского: не потому, что он запрещает дилетантам писать, а потому что для него это похоже на подмену живого чувства восковой куклой. Вронский «балует» живописью, обращается с искусством как с красивым занятием, и Михайлову это смешно, досадно, жалко и оскорбительно.

Увлечение Вронского живописью и средними веками длится недолго. У него достаточно вкуса, чтобы почувствовать: если он продолжит картину, её недостатки станут слишком очевидны. В отличие от Голенищева, который мучается и обманывает себя мыслью, что его идея ещё не созрела, Вронский не склонен долго себя терзать. Он просто перестаёт заниматься живописью. Без этого занятия жизнь в итальянском городе быстро становится скучной. Старый палаццо уже не кажется вдохновляющим: Вронский начинает замечать грязь, пятна на гардинах, трещины в полу, облупившуюся штукатурку. Надоедают одни и те же люди — Голенищев, итальянский профессор, немец-путешественник. Анна удивляется разочарованию Вронского, но перемена жизни становится необходимой.

В итоге Анна и Вронский решают ехать в Россию, в деревню. В Петербурге Вронский собирается сделать раздел с братом, а Анна — увидеть сына. Лето они планируют провести в большом родовом имении Вронского. Так заграничная глава их жизни завершается: красивое итальянское счастье оказывается недолгим, а внутренняя пустота Вронского снова требует нового движения.